eskalera (eskalera) wrote,
eskalera
eskalera

Category:

"Вот она, эта ужасная женщина — «зверь», как полчаса назад вырвалось про нее у брата Ивана"

Приступим сразу к характеру Грушеньки, из-за которой собственно Земля наша и налетела на небесную ось. Что это за женщина вообще? Этот образ не принято разбирать, слишком странно, слишком невероятно, слишком, слишком и чересчур.

В вертихвостку Грушеньку влюбился старый дурак отец Карамазов и старший брат Дмитрий Карамазов - самый пылкий, самый харизматичный и самый красивый из всех Карамазовых. У обрюзгшего отца были деньги, у Дмитрия денег не было, но было бешеное либидо и оба, как два кретина, думали, что они реальные соперники за руку Грушеньки. Оба из-за Грушеньки буквально рехнулись. Дмитрий даже начал публично пренебрегать своей невестой, Катериной Ивановной - девушкой блистательно красивой, гордой, статной и из богатой семьи, лишь бы потереться рядом с Грушенькой. Степень безумия Дмитрия можно понять по этим двум цитатам:

"(Дмитрий:) Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. Видел и целовал, но и только — клянусь! Говорит: «Хочешь, выйду замуж, ведь ты нищий. Скажи, что бить не будешь и позволишь всё мне делать, что я захочу, тогда, может, и выйду», — смеется. И теперь смеется!"

"(Дмитрий:) В том-то и дело, что не застрелюсь. Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я к Грушеньке пойду... Пропадай мое сало!
— А у ней?
— Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль придет любовник, выйду в другую комнату. У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать…"

Грушеньке, как это ни смешно, не был нужен ни отец Карамазов, ни Дмитрий. Зачем ей полоумный старик или молодой горячий дурак, который до белого каления довел свою невесту, что та уже от ревности на стены готова была лезть, зачем ей мужик с таким болтающимся за ним прицепом - обиженной на него бабой, как "заряженная граната", у которой в любой момент сорвет чеку? Еще смешнее то, что она не была любовницей ни одному из них. Секса им от Грушеньки отвалилось ровно ноль.

Примечательно, что роман "Братья Карамазовы" задумывался Достоевским как первая часть. Во второй части автором планировалось, что Алеша Карамазов покинет монастырь и женится на Lise, той самой наивной и чистой девушке, беззаветно влюбленной в него. После же предполагалось, что Алеша покинет Лизу ради, вы сами догадываетесь, кого - порочной и ушлой Грушеньки. Под конец жизни Достоевский уже совершенно не стеснялся в самовыражении и планировал рассказать нам всем начистоту, что это такое - жить жизнь мужчиной. Но вот не успел. Но зная эти подробности, "Братья Карамазовы" читать намного легче. Развитие любовной линии там происходит именно между Грушенькой и Алешей.

В следующем приведенном мной отрывке вся натура Грушеньки во всей красе. Достоевского можно обожать лишь за эту описанную им сцену. Это когда Катерина Ивановна, невеста пылкого Дмитрия, гордая красавица, опускается до сговора с Грушенькой, зазнобой своего жениха. Катерина Ивановна верит в благочестивость Грушеньки, что та сама убедит Дмитрия в том, что не любит его и что шансов быть с ней у него нет, собственно - в правде. Почитайте, это центральная сцена:

"— Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович(Алеша Карамазов), — проговорила она(Катерина Ивановна) в упоении, — я захотела узнать ее(Грушеньку), увидать ее, я хотела идти к ней, но она по первому желанию моему пришла сама. Я так и знала, что мы с ней всё решим, всё! Так сердце предчувствовало... Меня упрашивали оставить этот шаг, но я предчувствовала исход и не ошиблась. Грушенька всё разъяснила мне, все свои намерения; она, как ангел добрый, слетела сюда и принесла покой и радость...
— Не погнушались мной, милая, достойная барышня, — нараспев протянула Грушенька всё с тою же милою, радостной улыбкой.
— И не смейте говорить мне такие слова, обаятельница, волшебница! Вами-то гнушаться? Вот я нижнюю губку вашу еще раз поцелую. Она у вас точно припухла, так вот чтоб она еще больше припухла, и еще, еще... Посмотрите, как она смеется, Алексей Федорович, сердце веселится, глядя на этого ангела... — Алеша краснел и дрожал незаметною малою дрожью.
— Нежите вы меня, милая барышня, а я, может, и вовсе не стою ласки вашей.
(...)
— Не устыдите ведь вы меня, милая барышня, что ручку мою при Алексее Федоровиче так целовали.(Грушенька)
— Да разве я вас тем устыдить хотела? — промолвила несколько удивленно Катерина Ивановна, — ах, милая, как вы меня дурно понимаете!
— Да вы-то меня, может, тоже не так совсем понимаете, милая барышня, я, может, гораздо дурнее того, чем у вас на виду. Я сердцем дурная, я своевольная. Я Дмитрия Федоровича, бедного, из-за насмешки одной тогда заполонила.
— Но ведь теперь вы же его и спасете. Вы дали слово. Вы вразумите его, вы откроете ему, что любите другого, давно, и который теперь вам руку свою предлагает...
— Ах нет, я вам не давала такого слова. Вы это сами мне всё говорили, а я не давала.
— Я вас не так, стало быть, поняла, — тихо и как бы капельку побледнев, проговорила Катерина Ивановна. — Вы обещали...
— Ах нет, ангел-барышня, ничего я вам не обещала, — тихо и ровно всё с тем же веселым и невинным выражением перебила Грушенька. — Вот и видно сейчас, достойная барышня, какая я пред вами скверная и самовластная. Мне что захочется, так я так и поступлю. Давеча я, может, вам и пообещала что, а вот сейчас опять думаю: вдруг он опять мне понравится, Митя-то, — раз уж мне ведь он очень понравился, целый час почти даже нравился. Вот я, может быть, пойду да и скажу ему сейчас, чтоб он у меня с сего же дня остался... Вот я какая непостоянная...
— Давеча вы говорили... совсем не то... — едва проговорила Катерина Ивановна.
— Ах, давеча! А ведь я сердцем нежная, глупая. Ведь подумать только, что он из-за меня перенес! А вдруг домой приду да и пожалею его — тогда что?
— Я не ожидала...
— Эх, барышня, какая вы предо мной добрая, благородная выходите. Вот вы теперь, пожалуй, меня, этакую дуру, и разлюбите за мой характер. Дайте мне вашу милую ручку, ангел-барышня, — нежно попросила она и как бы с благоговением взяла ручку Катерины Ивановны. — Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и так же, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам надо триста раз за это поцеловать, чтобы сквитаться. Да так уж и быть, а затем пусть как бог пошлет; может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить. Как бог положит, пусть так оно и будет безо всяких между собой сговоров и обещаний. Ручка-то, ручка-то у вас милая, ручка-то! Барышня вы милая, раскрасавица вы моя невозможная!
Она тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною целью: «сквитаться» поцелуями. Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою надеждой выслушала последнее, хотя тоже очень странно выраженное обещание Грушеньки «рабски» угодить ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела в этих глазах всё то же простодушное, доверчивое выражение, всё ту же ясную веселость... «Она, может быть, слишком наивна!» — промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны. Грушенька меж тем как бы в восхищении от «милой ручки» медленно поднимала ее к губам своим. Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздумывая о чем-то.
— А знаете что, ангел-барышня, — вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голоском, — знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. — И она засмеялась маленьким развеселым смешком.
— Как хотите... Что с вами? — вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.
— А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет. — Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну.
— Наглая! — проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.
— Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!
— Мерзавка, вон!
— Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.
— Вон, продажная тварь! — завопила Катерина Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.
— Ну уж и продажная. Сами вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю.
Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша:
— Ни шагу, ни слова! Не говорите, не отвечайте ничего, она уйдет, сейчас уйдет!
В это мгновение в комнату вбежали на крик обе родственницы Катерины Ивановны, вбежала и горничная. Все бросились к ней.
— И уйду, — проговорила Грушенька, подхватив с дивана мантилью. — Алеша, милый, проводи-ка меня!
— Уйдите, уйдите поскорей! — сложил пред нею, умоляя, руки Алеша.
— Милый Алешенька, проводи! Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится.
Алеша отвернулся, ломая руки. Грушенька, звонко смеясь, выбежала из дома.
С Катериной Ивановной сделался припадок. Она рыдала, спазмы душили ее. Все около нее суетились.
— Я вас предупреждала, — говорила ей старшая тетка, — я вас удерживала от этого шага... вы слишком пылки... разве можно было решиться на такой шаг! Вы этих тварей не знаете, а про эту говорят, что она хуже всех... Нет, вы слишком своевольны!
— Это тигр! — завопила Катерина Ивановна. — Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович, я бы избила ее, избила!"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments