eskalera (eskalera) wrote,
eskalera
eskalera

Category:

"Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом..."

Достоевский, как мы все помним, был глубоко верующим христианином. Удивительно при этом, что при всей своем стремлении быть преданным законам христианства, он в своем последнем и самом главном романе "Братья Карамазовы" создает образ героя и даже духовного лидера со столь сильным языческим началом. После тесного, хоть и шуточного, общения с Грушенькой, Алеша Карамазов возвращается в монастырскую келью, где отпевают его самого близкого друга и наставника отца Зосиму. Алеша после Грушеньки уже совершенно другой человек, он чувствует это, но пока не осознает. Прекрасна описана сцена "заземления" Алеши, монаха, до сего момента убежденного в своем предназначении служить богу. Грушенька сразу после встречи с Алешей отправилась к своему бывшему любовнику поляку, которого она единственного любила и ненавидела (он ее бросил больную пять лет назад и женился на другой), а теперь, овдовев, вернулся к ней с предложением руки и сердца. Грушенька уехала на встречу сама не своя, надев свое лучшее платье. Все это на глазах у Алеши. Ну и кончился с этой секунды монах в Алеше Карамазове. Уже тревожные мысли о Грушеньке, ветреной и своенравной, о страстном желании ее счастья, о ее благополучии, страх за ее судьбу - все это опутало каждую клетку тела Алеши навсегда. Дальше он, уже не отдавая себе в этом даже отчета, начинает свое участие в ее жизни. Грушенька же, в свою очередь, пять лет страдая по своему поляку и издеваясь при этом над каждым влюбленным в нее мужиком, вдруг забывает этого поляка сразу после того, как его вновь увидела. Происходит это всего через пару часов после встречи с Алешей.


"... неслось, как вихрь, в уме Алеши, — у ней тоже счастье... поехала на пир... Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было только „жалкое“ слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей..."


"Он тихо начал молиться, но вскоре сам почувствовал, что молится почти машинально. Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам. Иногда он пламенно начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить... Но, начав молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое, задумывался, забывал и молитву, и то, чем прервал ее. Стал было слушать, что читал отец Паисий, но, утомленный очень, мало-помалу начал дремать…
(...)
Он еще прислушивался, он ждал еще звуков... но вдруг, круто повернувшись, вышел из кельи.
Он не остановился и на крылечке, но быстро сошел вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю.
Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков. «Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои...» — прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и «не стыдился исступления сего». Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, «соприкасаясь мирам иным». Простить хотелось ему всех и за всё и просить прощения, о! не себе, а за всех, за всё и за вся, а «за меня и другие просят», — прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», — говорил он потом с твердою верой в слова свои...
Через три дня он вышел из монастыря..."
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments